Мария Гайворонская
Немецкие войска входят в Сталино. 20 октября 1941 года. Источник: Донецкий авторский сайт Е. Ясенова


Жители Сталинского района собирают остатки угля на шахте Калинина в Сталине, октябрь 1941 года. Источник: https://kashkaha.livejournal.com/35761.html
Я пришла домой и так начала плакать, как будто прощалась с жизнью
Он на меня заругался, вынул наган и хотел стрелять
Военнопленные имели жалкий вид, еле шли
Немцы старались последнее яичко в доме взять
На русских они смотрели как на свиней

Разрушенная шахта Калиновка в Сталино (без даты, 1941-1943 годы). Источник: Донецкий авторский сайт Е. Ясенова
НА ИРИ РАН. Фонд 2. Разд. VI. Оп. 12. Д. 11.
Стенограмма беседы с ассистентом кафедры неорганической химии Сталинского индустриального института тов. Гайворонской Марией Ивановной.
23/II-44 г.
Гор. Сталино[1]. Индустриальный ин-т
Беседу проводит тов. Лихтер Б.Л.
Стенографирует Шамшина А.И.
1915 г. рождения. В 1939 г. окончила Воронежский университет. Мой отец был кустарь, портной. Я родилась в Бутурлиновке, недалеко от Воронежа. В 1929 г. умер отец, мы переехали в Воронеж, там училась. Когда училась, на 2 курсе потеряла мать. Осталась я с братьями. Братья учились, я училась. В 1939 г. окончила университет, вышла замуж и попала сюда работать.
Муж работал в институте, был аспирантом, работал ассистентом. Я работала в исследовательской группе у профессора Иванова. Он Иванов в период немецкой оккупации принимал активное участие в газете «Донецкий вестник». У него я проработала 2 года до оккупации. Он хочет быть и одному хорошим, и другому. Он как раз хорошо относился к моему мужу и ко мне. Я перед оккупацией была в тяжелом положении, обращалась к нему. Он говорит, что: «Ничем не могу помочь, вам лучше остаться с родными, раз у вас ребенок болен крупозным воспалением легких. Если мне не предоставят теплого вагона, я не поеду».
Муж был мобилизован в армию, два брата погибли. Муж был в Чугуеве, из Чугуева попал в Ташкент. У нас с ним связь порвалась. Только сейчас я узнала, что он был в Ташкенте в бронетанковом училище, оттуда попал в Нижний Тагил, орденоносец. За боевые заслуги награжден орденом Красной звезды, и 21 июля 1943 г. погиб в боях за Белгород.
Я хотела уехать к братьям до эвакуации. У меня родных нет. У мужа остался отец-инвалид и мать-старуха. Сестру мужа взяли на окопы. Когда эвакуировались отсюда, она пришла и вслед за ними пришли немецкие войска. Трамвайное движение приостановилось. Я осталась без средств в дурацком положении. Решила, что будет, то будет, осталась на произвол судьбы.
В институте почти все остались. Вывезли только тех, которых считали более необходимым вывезти: евреев, предлагали более видным профессорам выехать. Нашего бывшего директора сняли за срыв эвакуации. Военкомат мне не оказал помощи[2]. Последний день я к ним прихожу: «Почему так поздно?». Дали мне направление – я ни подводы, ничего не найду. Пришла домой и так начала плакать, как будто прощалась с жизнью.
Я выглядывала в окно, когда немцы стали приходить. Это было 20 октября. Отец все спрашивал у мамаши, почему я так кричу и плачу. Мамаша тоже плачет, дочери еще нет с эвакуации рытья окопов. Так мы и остались. Потом пришла дочь сестра мужа в тот день, когда последние войска отступали. Взорвали мост, у нас штукатурка осыпалась и упала отцу на голову. Он страшно испугался. Прошел месяц после того, как немцы пришли, он умер. Все не верилось, что немцы пришли.
После того, как пришли немцы, я пошла работать в школу. Проработала до февраля, старшие классы закрыли, я осталась безработной. С тех пор ездила все время в деревню менять. Я не могу рассказывать даже (плачет). Работа совершенно ничего не давала. Первое время они хлеба не давали, на иждивенцев не давали ничего. Все, что было из одежды, приходилось на молоко менять, на хлеб. Потом в деревню все время ездила, меняла с саночками зимой, как лошадь, все здоровье свое уложила. Приходилось уголь на себе таскать, все, что угодно.
Летом 1943 г. меня забрала полиция на окопы. В феврале еще ждали красных[3], а потом, когда они не пришли, в тот момент немцы начали окапывать весь город. Стали мобилизовать все население, у кого даже дети были. Моему ребенку было три годика, меня тоже мобилизовали. Я отказывалась от этой работы, ссылалась на то, что у меня ребенка не на кого оставить, мать мужа старая и она не способна ребенка нянчить. Я заявила, что у меня никого нет. Стали угрожать и хотели послать в лагерь, а ребенка, говорят, отдадим в детский дом. Я пошла, отработала три дня на окопах, потом пошла к одному приятелю, с которым работала в институте, просить, чтобы меня определили на работу.
Он устроил меня на завод, где был физический и химический кабинет. Там Но в кабинетах работы почти не было, я стала работать на в основном были газовдыах. Газировала воду для рабочих. Больше я нигде не работала до вступления красных. Водой мы снабжали только одних рабочих. Не было углекислоты. Углекислота вывозилась из Макеевки[4] и снабжали водой только рабочих.
С первого дня, когда зашли к нам немцы, они стали обшаривать все углы, искать, что у нас есть. Например, у моей бабушки стояло масло подсолнечное. Они забрали это масло. В первую очередь они обрушились на евреев. Как только заходят, смотрят есть ли иконы, «юде?» и т.д. В центре немцы себя так не вели, потому что им все-таки высшее командование запрещало грабить. Хотя мы и не совсем на окраине города, к нам врываются ночью два солдата-немца. Начали проверять паспорта. Я им сказала:
– Ваше удостоверение? Вам же запрещается ходить в такое время.
Он на меня заругался, вынул наган и хотел стрелять. Бабка закричала на меня:
– Что ты, Мария, зачем ты с ними разговариваешь?
Он записал мою фамилию, обещал вызвать в комендатуру, но не вызывали. Под видом обысков они грабили. Последнее время среди них много дезертиров было. Они скрывались по квартирам, поэтому им стали запрещать без ордеров останавливаться на квартирах.
Я была очевидицей таких фактов издевательства над пленными. Я работала в школе недалеко от города в небольшом селе Авдотьино[5]. Я шла по направлению к этому селу и начиная от завода Боссе[6] гнали много пленных. Они имели жалкий вид, еле шли. Многие из них были не в состоянии идти, их клали на повозки. Кое-кто из русских старался что-нибудь им бросить. Они бросались за кусочком хлеба, их начинали избивать. Иду дальше, уже в поле лежит пленный, пальцы отбиты. Такая жуткая была картина, что я не могла смотреть. Когда подошла к селу, лежит убитый. В селе крестьяне рассказывают, что их столько побили за селом, около села. Один настолько изнемогал, что не мог уже идти. Они Крестьяне под свою ответственность взяли его, и он через 10 минут умер, даже не успев сказать откуда, что. Их несколько этапов прогнали, один, другой.
У нас несколько раз срывались занятия в школе, потому что у каждого из школьников есть отец, брат на войне. Один раз директор запретил выходить смотреть на пленных, так дети так плакали, что невозможно было занятия проводить. Они плачут, и я сижу плачу.
В клубе Ленина[7] был лагерь военнопленных, так сотни выносили в день замерзших, голодных. Один из пленных убежал, рассказывал, как издевались над ним, давали сто грамм проса в сутки невареного, и больше ничего.
Как пришли немцы, сразу биржу труда организовали, стали всех посылать на работу, молодежь отправлять в Германию, вначале как бы на добровольных началах. Рисовали в таких красках жизнь в Германии, как будто там легко, хорошо. Некоторые добились поверили до того, что сами уехали в Германию, а когда узнали какая там жизнь, то их стали просто в принудительном порядке посылать. 1924, 1925 гг. забирали.
Когда немцы пришли, они в скором времени стали организовывать свои порядки, организовывать райуправу, забирать лошадей, коров, кур. Как только курица выйдет на улицу, сейчас же спешат жарить. Старались последнее яичко в доме взять.
В скором времени они принялись за евреев, стали брать на учет их и в конце концов всех свезли на шахту. Как раз эта шахта недалеко от нас, Калиновская[8]. Возили туда машинами. Вообще, конечно, нельзя было слова против сказать.
Так я почти не работала. Школу закрыли. Все меняла, из обстановки все пошло, и настроение такое было ужасное. В феврале мы были так настроены, что наши вот-вот придут. Народ настолько изголодался и испытал муки фашистского режима, что не могли дождаться наших. Даже кто и ожидал немцев, почувствовал, что это не то. Когда уже сообщают немцы по радио, что русские пытались наступать, потом их отогнали, было такое настроение, что хоть в могилу ложись. Так надоела, опостылела жизнь, если наши не придут, так и жить незачем.
В газетах писали меньше, чем было на самом деле. На самом деле зверства были больше, чем писали. Немцы буквально ничего не давали. Я получала 200 грамм хлеба, на ребенка ничего не давали. Потом стали давать 300 грамм хлеба, но какой хлеб. Тот, кто терся около немцев, те, может быть, жили лучше.
Я даже мысли не допускала, что могу остаться в руках немцев. Брат писал: «Чего ты беспокоишься, немцев не будет в Донбассе никогда». Вот я сейчас освобождена, а муж, два брата мои, два брата мужа погибли на фронте.
Немцы не преследовали тех, кто был в Красной армии. Они даже брали на учет красноармеек и давали по 100 грамм хлеба им. Даже была специальная столовая для них, но кормили там ужасно. Делалось это с целью агитации.
Одно время, когда Гришино[9] взяли, то оттуда отступала полиция. Я уехала из села, мне помогала одна женщина. Встретились мы с полицейскими и попросили помочь нам через мост перетащить вещи. Идем и проклинаем немцев. Они говорят: «Да вы еще недовольны, вам Гитлер хоть маленький паек, но дает, а что теперь с нашими женами там делают!»
На русских они смотрели как на свиней, за людей нас не считали. Моя приятельница была в Гришино. Когда у них там было плохо дело, они насиловали девушек. Стояли они у одной женщины. У нее были две молоденькие дочки. Девушки убежали. Они завязали ей на голову платье, все вещи порвали и ее избили, потому что она скрывала своих дочерей.
К нам приходил немец и нельзя его было выгнать, предлагает спать. Приходилось идти к офицеру и просить помочь его выгнать.
Я беспартийная.
Иванов писал: «Вы ожидаете, что красные принесут вам булочки, масло». Никто этого не ожидал, а ожидали свой народ. Все понимали, что война, и ожидали освобождения, а не каких-то булочек. Во всяком случае знали, что наши хлеба нам больше дадут, чем дали немцы.
[1] Ныне Донецк, Украина. Город был основан в 1869 году, первоначально имел название Юзовка в честь основателя Джона Хьюза. Юзовка была переименован в Сталин в 1924 году, затем в Сталино в 1929 году. В результате десталинизации в 1961 году город получил название Донецк. Советская власть вернулась в Сталино в первую неделю сентября 1943 года.
[2] Как члену семьи кадрового военного, военный комиссариат обязан был оказать Гайворонской помощь.
[3] После капитуляции Германии под Сталинградом 2 февраля 1943 года Красная армия начала серию операций, в результате которых к середине февраля фронт оказался в пределах 55 км от центра Сталино на северо-западе. К северу советские войска подошли к городу в пределах 70 км. Немцам удалось перегруппироваться и отбросить советские войска примерно в 100 км к северо-востоку и обратно через реку Донец до конца месяцев.
[4] Город в Донецкой области Украины.
[5] Село, расположенное примерно в 10 км к югу от центра Донецка.
[6] Эдуард Боссе (1854-1927) был инженером, предпринимателем, разработчиком промышленности в Донбассе, а также одним из основных основателей Юзовки. Названный его именем машиностроительный завод располагался на окраине города.
[7] Клуб (дом культуры) имени Ленина – монументальное трехэтажное здание в стиле конструктивизма, окруженное парком. Построено в Сталино в 1929 г. В годы войны в здании находился концлагерь. При отступлении немцы его взорвали. Умерших в лагере хоронили в парке, где после войны был установлен монумент «Жертвам фашизма».
[8] Согласно данным Энциклопедии лагерей и гетто (The USHMM Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933-1945), эта акция происходила 30 апреля и 1 мая 1942 года. Во время операции было убито около 3000 евреев. Их тела были сброшены в шахту.
[9] Гришино (ныне Покровск) расположен в 55 км к северо-западу от центра Донецка. С 1934 по 1938 год город назывался Постышево в честь советского политика Павла Постышева, первого секретаря Коммунистической партии Украины. В 1938 году город переименован на Красноармейское. В 1962 году он стал Красноармейск, просуществовавшим до 2016 года. Обсуждаемые события, вероятно, относятся к первой половине февраля 1943 года, когда Красноармейское было захвачено на неделю, а Донецк оставался в руках немцев.
OpenEdition suggests that you cite this post as follows:
survivorsger (June 18, 2021). Мария Гайворонская. Soviet Survivors of Nazi Occupation. Retrieved March 16, 2026 from https://doi.org/10.58079/umoz